ferganaru

Вы еще не прочли его новое произведение? ...Как бы кто от его книг нос не воротил - я буду считать его интереснейшим и талантливейшим постмоденистским писателем. Купил его книгу три часа назад. Думал, буду пить кислое вино разочарования в своем кумире и этим наслаждаться. Сначала так и читалось. Но не долго. Теперь вот даже пришлось прервать чтение, чтобы из себя спустить тут пар цитатой из него. Впрочем, ни к чему не обязывающей. Но именно при ее чтении я раскололся и стал хохотать - Пелевин опять меня не разочаровал. Какая радость!
"Такому герою как вы положено много специфических мыслей. Надо, чтобы присутствовали метафизические раздумья, мистические прозрения и все такое прочее. Потому только и наняли. А вообще он шизофреник, точно говорю. Посмотрели бы вы, как он рецензии на себя читает. Шуршит в углу газетой и бормочет: "Как? Погас волшебный фонарь? А что ж ты в него ссала-то пять лет, пизда? Ссала-то чего?" И вся метафизика. Вы для него лебединая песня, граф. Потому что больше нигде ему столько места не дадут.
- А как его узнать, этого квинтэссентора?
- Узнать можно, например, так - когда среди шума битвы вы вдруг задумываетесь о ее смысле, это он и есть.
- Если среди шума битвы задуматься о ее смысле, - пробормотал Т., - весь смысл будет в том, что вас прибьют.
- Вот и наши маркетологи примерно так говорят, - ухмыльнулся Ариэль.
- А почему я Т.?
- Это тоже маркетологи решили. Толстой - такое слово, что все со школы помнят. Услышишь, и сразу перед глазами величественный старец в блузе, с ладонями за пояском. Куда такому с моста прыгать. А вот Т. - это загадочно, сексуально и романтично. В теперешних обстоятельствах самое то. - А почему именно граф? Это важно?
- Даже очень, - ответил Ариэль. - Маркетологи говорят, сегодня граф Толстой интересен публике толь ко как граф, по не как Толстой. Идеи его особо никому не нужны, и книги его востребованы только по той причине, что он был настоящим аристократом и с пеленок до смерти жил в полном шоколадном гламуре. Если Анну Каренину и Войну и мир до сих пор читают, это для того, чтобы выяснить, как состоятельные господа жили в России, когда Рублевки еще не было. Причем выяснить из первых графских рук."

«Вышло продолжение «Пустыня Тартари»...» (не сиквел). Не фантастическая литература. Не Буццати. Собирай камни. Кидай камни. Пустыня.   

Размещаю еще один текст Шамшада Абдуллаева незаслуженно мало публикуемый и читаемый. Мне довелось присутствовать при его первом прочтении …уже не помню точно где, …то ли в зале библиотеке иностранной литературы, то ли в читальном зале журнала «Знамя»… Да это уже и не имеет значения. Слушал заворожено… Потом долго выпрашивал у знакомых, так как Шамшад, кажется, на следующий день, уехал. Помню еще, что сразу после Шамшада премию вручали моему любимому актеру Сергею Юрскому, который оказался еще и замечательно пишущим актером. Это впечатлило. Ведь он для меня наивного долго оставался злобным и несчастным Касымом на заслушанном до невозможности виниле с Сухаревско-Никитинским мюзиклом «Алибаба и 40 разбойников» (так чудовищно перепетом в одном из гламурных новогодних ремейков). А тут Сергей Юрский – писатель. После окончания вручения вся наша стайка «узбеков» вместе с Шамшадом подошла к Юрскому, что бы он оставил свой автограф на номере «Знамени», увезенном позже Шамшадом в Фергану. Надпись гласила: «ферганцам от андижанца». …Так вот откуда такой классный Касым! – Юрский во время войны был в эвакуации в Андижане и весь его узбек Касым – чуть ли не экзистенциальное переживание маленького мальчика волей случая оказавшегося в далекой жаркой Средней Азии.
Речь Шамшада и сейчас по прочтении оставляет после себя чем-то особым вскормленную завороженность. (lj-cut чего-то глючит, поэтому вывешиваю эту простыню)


Шамшад Абдуллаев
Речь при вручении премии "ГЛОБУС" журнала "ЗНАМЯ"

Так странно, приехать в далекую большую столицу, чтобы получить премию знаменитого журнала, в то время как ты живешь в Богом забытой замученной провинции, где восемь месяцев в году светит солнце и где небытию лакмусовой бумагой служит постоянный зной, стелющийся весь день в окрестностях маленького города и уползающий под вечер в глубь длинной долины, в кишлачный амок. В пыльном захолустье, на юге, вне литературных веяний и приоритетов нужны годы, чтобы пишущий усилием воли наощупь в одиночестве понял простую вещь — не создавать картин, которых нет ни в реальном мире, ни в нереальном. Сомнительная слежка за бесцельным шествием слабых мнимостей должна постепенно в блаженстве затруднений стать путешествием в конкретную неизвестность (в подобных ситуациях приходится все время обновлять инструментарий, поскольку в поэзии, как в военном деле, чем удаленнее объект, тем совершеннее оружие), но сперва необходимо отказаться от почтенных теней твоих предшественников, стыдившихся грезить о ферганской окраине и превративших ее в профанно малое пространство. То есть проблема в том, как отыскать иллюзию, которая нуждалась бы в земном материале, чтобы совпасть с теплом определенного места и оправдать твою попытку реабилитировать несуществующее, и тогда не скоро наступит разочарование, и похмелье, пришедшее слишком поздно, тебя не тронет. Порой (или часто) мы улавливаем отзвук нашего края, словно нам дают смутную фору, в посторонних произведениях чужих авторов, не связанных с нашим домом и с нашим языком. Вот пример: год назад я посмотрел кадр, длившийся семь секунд, из фильма Сатьяджита Рея “Патер Панчали” — старик сидит лицом к равнине, из его рук падает глиняная чашка, короткий фрагмент, снятый таким образом, что я видел — падал настоящий предмет, а не его знак, падала реальная чашка. Это как магия повода, не превышающая твоих возможностей, и она легче всего.
Художник, невзирая на бескорыстие к вещам, не принимает, по сути, действительности или, вернее, бежит ее, дойдя до конца в работе у последней черты, потому что к нему властно взывает плодотворный хаос, тщась ожить без формы и значений, — ты полон там, будучи скудным здесь. К подобному состоянию, благодаря его искренности, уже заранее подключается содержание того, чего ты ждешь, которого в некоторых обстоятельствах гораздо больше, чем усилий, потраченных на рефлексию, на молчаливое заклинание о спокойствии, с каким бы следовало приветствовать всегда новую несбыточность. Никто не гарантирует, что природа обязательно согласна с единственной, канонической, заслеженной мифической зрелостью дорогой, ведущей прямо к всеобщности, и всякий естественный подход учитывает по крайней мере ту тину, что вокруг распахнуты многообразие и веер предпочтений, указывающих в тайные тропы к иной патовой сущности, к иным подобиям. Осторожные открытия предыдущего периода, мыслившиеся вчера мнимым величием инфантильных побуждений, следующее поколение осваивает сразу и срочно, как бы назло неустойчивости своих новаций, в которых вряд ли заключен прах былого единства и ясности, как полагает обычно медлящее сознание, подозревая в любом воспаленном, субъективистском волевом представлении бегство в интроспективный мрак, в бесформенность — всего лишь один из способов сберечь художественную репутацию, достоинство манеры письма и померкший эмоциональный эдем. Пробуждение минувших сцен и утраченного света, как правило, достигается за счет сверхчувствительного отношения к неопределенности. У каждого человека найдутся два-три образа, знакомые ему с детства и заставляющие его жить. Два-три сигнала о том сиянии, откуда мы родом. Два-три эпизода, чей гипнотизм питает наш путь. Эти выжившие воспоминания, сменяя друг друга, создают условие для точных озарений и перезрелых чар, только ждущих, когда пробьет их час. Остается лишь доверять сердцу, которое отделяет поэта, погруженного в поток соответствий литературным образцам, от поэта, обладающего своей внутренней землей. Один мучается десятилетиями и, чтобы скрыть свою обделенность, вынужден присутствовать каждодневно в литературе, труженик слов; другому достаточно вздохнуть, и он получит рай в любое время и в любом месте.

На поверхность всплывают всего лишь миметические двойники некогда космополитичной фактории, отдающие некрофильской весной, как сказали бы, допустим, испанцы от Гонгоры до Сернуды, знавшие в лицо смолистые ноны странноприимного юга. Более того: сторонний наблюдатель принимает навязанный ему извне захолустный канон - эти извечные клавишные копии серистой и вместе с тем чинной срединности, эту убогую эмблематичную экстатику вроде бы всем обещанного анабасиса, который смахивает на синхронный и расточительный вход-выход, что именно сейчас выставлен напоказ перед объективом на долю секунды, как клапан захватанного ориенталистского фолианта, воздающего хвалу вассальной земле. Сонм посткишлачных и низкорослых зодчих и плотников с их наждачной биязычностью, оставивших свои пальцевидные оттиски в различных фрагментаристских участках Кокандского ханства и внутри всегда внезапных фотографических бдений, вынашивают по сей день свою исступленную анонимность, что замерцает четче при трубном гласе, ибо только безличье хранит в себе неусыпный рапид и эфемерную имморталию, в то время как любое имя, не дождавшись элиотовского всхлипа, броско либо втихаря сякнет и угасает, как раз благодаря комфортной решимости длиться вдогон своей эгоцентристской явности. Псевдобарочная лепра, поджидающая нас за каждым дувальным «па» в близнечном косоглазии глиняных минералов, или бороздчатый колор прямоугольного дерева, которому наперед уготован избыток перефокусированной окраинности, или захлопнутая прямо у глаз в паутинной инкрустации бесстворчатая плоскость, скрадывающая совсем рядом прогоркшее зияние и воспаленный в монохромной среде шелковый лоскут,- все они без иссушающих реминисценций сообщают тому минималистскому месту, где находятся, не просто прошлость прошлого, но прочную тусклость бесстрастного архе, которое никогда не выходит из моды. В их фронтальных недрах (под нимбической очевидностью вещной фактуры) всякий раз с бессрочной своевременностью поспевают подозрительные симптомы какого-то иного, несреднеазиатского ландшафта, отпускающие вовне целебную волшбу полного отсутствия жизненной перспективы. Придет ли здесь на помощь нам аллюзивный транс - надавраамический зов «я есть дверь», или ангелический трэвеллинг Лучано Товоли перед каталонским окном, забранным решеткой, или размытый в наплывах маккьяйоли ташистский домик в Paesaggio Джорджо Моранди 59 года минувшего века - неважно, поскольку все проникнуто всем. Каждый микрон едкой единственности впутан в бессчетные повторы одной и той же пластической и фрактальной аскезы, сулящей какому угодно иллюзионистскому инстинкту покамест не разоренную золотую землю гиперромантического Маноа. Шамшад Абдуллаев Фергана 2007 г. (Анонсирующий выставку фотографий Д.Кислова текст, который мне очень нра... Тексты Шамшада завораживают.)

Все путешествуют, отправляются в путешествия, из них возвращаются. Вот и я вернулся сегодня из моего любимого города Владимира. В котором, оказывается, живет писательница узбекского происхождения Бибиш. Живет, растит детей и зарабатывает деньги, работая на вещевом рынке. Кстати (или не кстати), как вы относитесь к ее творчеству?

Помню, видел по узбекскому телевидению черно-белый короткометражный фильм с названием «Дорога в Париж», скорее всего снимавшийся якобы для детей и показанный тогда как бы детям.

Вот, решил вызнать у вас, не видели ли вы этот фильм?

Если видели, то не знаете ли вы «выходные данные» этого «кина»?

Очень интересно было бы его найти и пересмотреть, или хотя бы узнать историю этого фильма.

Сюжет там такой. Девочка подошла к арычку, и присела у воды… уже не помню зачем она это делала… возможно, просто пришла - как это делали многие маленькие дети в моем среднеазиатском детстве  - поиграть с глиной, или покидаться маленькими камешками в воду (хотя это занятие скорее не для маленькой девочки, а для мальчишки) …ну, или еще для какой игры - мало ли какую еще игру можно придумать на берегу арыка в жаркий летний день. Вот она села и смотрит на отражение другого берега в воде. И все там такое перевернутое как и положено отражению: и противоположный берег там в небе парит, и трава с него растет сверху вниз, и ничего от этого парящего берега не отрывается и в бездну небесную что подовсем этим не летит. Тут в отражении появляется что-то и вовсе несуразное – как будто вышедшее из зазеркалья… Она поднимает голову чтобы убедиться, что ей это не показалось. И видит она такое чудо: на другом берегу, в общем-то, неширокого арыка стоит маленький мальчик. На нем нет никакой одежды кроме черных трусиков, которые тогдашней детворой носились заместо шорт, он держит над собой дырявый зонтик, а в другой руке - поводок-веревочку, которой к нему привязана  малюсенькая белая болонка. (Таких собачек в конце семидесятых держали по две-три в каждой многоэтажке Ташкента.) Уж не помню, как завязался у них разговор с девочкой, но точно помню, что мальчик сообщает, что идет в Париж и предлагает ей к нему присоединиться. Помню, что последний план фильма был такой: вместе с арычком удаляется в пустырную перспективу маленький узбечёнок в черных трусиках под зонтиком  и с белой болонкой на поводке-веревочке. Ушел в свой Париж. (Заповедный и обетованный?) А девочка нет. 

Записал это и ответил себе на вопрос о том, почему вспоминаю и думаю об этом фильме. Наверно потому, что ясно помню сны, где я еду в Париж, но никак до него не доберусь. Хотя в действительности никогда в Париж я не стремился и о нем не мечтал. Меня больше интересовала и интриговала история объясняющая откуда в Джизакской области Узбекистана появился город Фариш. Слышал такую версию (за что купил – за то и продаю): Амир Тимур, прослышав о величии и богатстве далекого европейского города Парижа, в ознаменование грядущего присоединения Европы к своим владениям дал маленькому кишлаку в окрестностях своей столицы имя Фариш. Тем самым символически завоевал и одновременно умалил в своих глазах тот самый великий и, как позже выяснилось, недостижимый чужой город.

Еще забавный факт: на слух таджиков и тюрков, живущих по соседству с персо-язычными народами ЦА, в произносимом «Париж» слышится слово «ангел». Именно так переводится с фарси и таджикского краткая форма «фариш» образованная от слова «фаришта».

Чувство вызываемое воспоминанием об этом фильме как-то перекликается с тем, что возникло когда читал "На солнечной стороне улицы" Дины Рубиной. Там тоже есть "сцена у арыка". Это ассоциирование вполне закономерно.

А еще прилепляется у меня сюда выражение Шамшада Абдулаева "философия окраин". Тоже на правах ассоциации.

Такая вот «Дорога в Париж».

Почитал сегодня интересный пост </b></a>nora_shafran про литературный узбеко-русский тусняк в Культурном центре Библиотеки им. Чехова что на нескромном Страстном бульваре, но в укромном дворике, куда ведет темная арочка ... Сам там был. Грустные мысли этот текст про сие мероприятие произвел. Да, в прочем, и само мероприятие. Вспомнился анекдот.
...Черно-белый и плохо просматривающийся из-за помех Гагарин сказал "поехали".
Он удаляется все выше, все дальше в космос от нашей такой мальнькой голубой планеты.
Мы как бы летим вместе с ним, и видим как Земля удаляясь, превращается в шар.
Затем происходит "внутрикадровый монтаж" и мы вместе с субъективной камерой обратно  приближаемся к земле, все быстерее, все ближе.
Вот на шарике, ставшем плоскостью, появляется Евразия, вот Аральское море как на карте Googlemap, вот место где-то под Ургенчем...камера замедляет свое движение... Сквозь облака проступает огромное поле - все в сухих грядках... На поле одинокий дехканин согбенный над арычками с кетменем в руках. От края поля к нему бежит маленький лысый мальчик и орет во все горло: "Ада! Ада! Урус космысга учпкетти!!! АДА! АДА! УРУС КОСМОСГА УЧПКЕТТИ!!!"  Дехканин разгибается, отирает  пот бильбаком, опирается на кетмень: "ХАММАСЫМЫ?!" Мальчик останавливается не добежав метров десять и оттуда:"Ё... Битта..." "УР! ОНАНИЙСКИЙ!" - выкрикивает дехканин и гневно вгрызается в сухую глину кетменем...

Привет :) Концепция вся в никнейме. Юзерпика нет и не надо. Начало как у родника в горах, превращающегося понизу в бурлящий сай. С чего собственно он начинается прежде чем им стать? Видели? Пытались увидеть? Я пытался. Шел по саю вверх, пока вдруг не обнаруживал место где он появляется из-под земли... Все? Источник найден? Нет ведь...

 

Это только то, что доступно зрению на поверхности. И тут место и время включить ассоциации. Рациональные - гидрология, геология, минералогия… Но как и положено ассоциациям - от рационального мы легко переходим к чистому вымыслу и представлению... Откуда там под землей берется эта вода, что ее выталкивает... Фантазируй - не хочу!

 

Вы скажете: какие блин фантазии, нафиг... Поднимись выше и увидишь ледник. Он тает, вода стекает вниз по горе, точнее по скале в сердцевине этой горы - по цельно-каменному руслу ...поверх которого куча осадочной породы в виде камнепада из угловатого щебня и базальтовых глыб, суглинка и кучи всякой почвопокровной и др ползучей растительности вроде чабреца, лаванды, морковника и кустов зры, хвоща и кислицы...

 

Ледник же в нижнем своем таящем краю похож на московские снежно-грязе-леденые завалы по обочинам дорог, куда не добираются и не собираются маленькие ораньжевые гастарбайтеры, спустившиеся с отрогов гор, на которых лежит этот и множество подобных ледников... В ледяные каверны вмерзли трупы землеройки и кеклика, камень и даже кусок чего-то вязанного, что лет пятьдесят назад было, скорее всего, прожженным свитером какого-нибудь геолога или горного туриста... Список обнаруженного там можно продолжить...

Но ниже, там где причина родника, бьющего из-под земли - такого чистого, вызывающего жажду просто самим видом своим, сладкого и упрямого - еще загадка... там ты и не вспомнишь про то, что породило его, что обнаружено выше - такое невзрачное и пугающее ...и опять же, всего лишь очевидное...

И правильно. Не вспоминай. Причина и следствия очевидные - те что на поверхности и те, что возникают перед мысленными очами когда ты пытаешься увидеть ту цельную скалу-сток под кучей грунта, щебня и др... - скрывают главное. Главное – это тайна превращения напластований льда и грязи, названных ледником выше по горе, в то, к чему ты припадАешь, обжигаясь холодом в намерении утолить неутолимую жажду...

 

Пафасно! - скажете вы... и будете правы. Но о тайне превращения я рассказал. А здесь очевидное...